Общественная деятельность

Авксентий Егорович был человеком с активной жизненной позицией, на протяжении всей жизни вел большую партийную и общественную работу. Неоднократно избирался членом ГК и ОК КПСС. Являлся членом Правления Всесоюзного общества «Знание», Советского комитета солидарности стран Азии и Африки. В 1957г. был руководителем делегации работников советских вузов по обмену опытом работы в КНДР.
«Аласный патриотизм» — неологизм, придуманный не случайно и не зря. Автору неологизма очень хотелось стать самым Большим Чиновником, стоящим во главе всей Якутии, показать, что к партийной власти пришел самостоятельный и одновременно бесконечно преданный Центру, коммунистической партии.
Авксентий Егорович был прекрасным собеседником. Простейшая формула его речевого этикета выглядела примерно следующим образом: думай, + кому, + что, + как, + где, + зачем говорить, + какие из этого возникнут последствия. Усваивая эту его формулу, часто можно было вспомнить диалоги героев романа «Весенняя пора», ав­тором которого является старший из трех братьев — Николай Егоро­вич, где тогда еще далекие от образования и интеллигентности люди строго соблюдали последовательные принципы этой формулы, при­сущие педагогике народа саха.
Авксентий Егорович был человеком, овладевшим искусством приятного собеседника. Основные его правила сводились к тому, чтобы:
уметь правильно выбрать тему беседы;
избегать спорных и запретных тем;
уступать и при необходимости менять тему;
следить за красотой и правильностью своей речи;
соблюдать правильные речевые манеры.
Беседуя с Авксентием Егоровичем, можно было понять, что существуют неуклонные требования к речи говорящего, как: чистота речи и правильная грамматика, честность и искренность, понятность, уверенность и тонкий юмор. Но иронию, насмешку, снисходитель­ный тон никогда не допускал: они мешали развитию доброжелатель­ных отношений. Даже шутка, а он ее очень любил использовать в своей речевой практике, имела определенные границы, переступив которые можно обидеть человека: «Умей пошутить, умей и пере­стать». В разговорной речи опускал словосочетания, вызывающие реакцию протеста.
Он всегда хорошо представлял, что совет­скому обществу трудно преодолеть зло, порождаемое человеческой природой. К нему он относил тщеславие, стремление, во что бы то ни стало занять видное общественное положение и завоевать извес­тность. Лишь немногие, требуя правды, понимают, что значит «жить во лжи», честно, с достоинством. Особенно с тонкой иронией и сарказмом говорил он потом, как в 60-70-е гг. Все видные посты в республике были заняты людьми из одних и тех же улусов, даже во многих райкомах партии на должность второго секретаря, как наме­стники и информаторы, были назначены люди из тех же мест. Эту специфику нашей якутской ментальное он объяснял пережитками былой феодальной раздробленности.
Он искал ответы на свои вопросы, прежде всего в той философии, которая отражает реальную жизнь, считая, что с кем угодно можно жить, если твердо знаешь, что никогда не окажешься ниже своей способности и воли распоряжаться самим собой. В обществе следует жить, как в другом пространстве, тихо, незаметно, не пыта­ясь поучать или исправлять других людей, а занимаясь тем, что явля­ется, как он считал, только делом философа. Думается, что его фи­лософия, его жизненная позиция определяется так именно потому, что он до конца понимал, что такое счастье, любовь, смерть и что такое человеческая радость и человеческое страдание, и он смог про­жить свою жизнь адекватно этому пониманию.
Им, человеком доподлинных коммунистических убеждений, не очень высоко ставились принципы партийности, тенденциозности и классовости в литературе и искусстве. Тем паче он был не в восторге, когда один очень тщеславный и внешне красивый доцент возглавля­емой с 1956 г. им кафедры философии и научного коммунизма в своей докторской диссертации доказывал, что партийность якобы является категорией эстетики.
Каждому успеху якутских художников, артистов, писателей и по­этов он очень радовался. Он всегда был в курсе событий духовной культуры своего народа. Искренние чувства он питал к художникам А.Н. Осипову, М.В. Лукину, А.П. Мунхалову, В.Р. Васильеву, к артистам Д.Ф. Ходулову, М.Д. Слепцову. Любил и высоко ценил поэ­зию И.М. Гоголева, С.П. Данилова, Л.А. Попова и М.Д. Ефимова, с особенной теплотой отзывался о произведениях А.Е. Кулаковского, А.И. Софронова и Н.Д. Неустроева. Он даже целыми кусками наизусть цитировал и комментировал по-своему Кулаковского, Со­фронова и Ойунского.
Перед своей смертью Авксентий Егорович опубликовал статью «Алампа кэриэhин уйэтитэр иэстээхпит» — («Увековечить память об Алампа — наш долг»). В статье он предлагает:
1, Необходимо создать комиссию в Союзе писателей и Институте гуманитарных исследований по изучению и изданию сочинений А.И. Софронова.
Назначить людей, которые бы изучали жизнь и творчество А.И. Софронова.
Издать Полное собрание сочинений.
Переименовать ул. Белинского на ул. Софронова.
Поставить барельеф на углу дома, где он жил до последних
своих дней.
Издать книгу воспоминаний о Софронове.
Поставить бронзовый памятник А.И. Софронову. (См.: «Саха сирэ», 1992, 25 июля).
Поэзия, не раз говорил он, это не поэтичность, поэзия — чувство особенного существования, это страсть сознания! Поэзия в душу попавший осколок разбитого зеркала гармонии, это иноска­зание страсти свободы. В этом плане поэзия сродни философии. Каждый изобретает свою систему истины. Авксентий Егорович был твердо убежден — истина едина и единственна, как и красота.
Внешне он казался величаво недоступным, молчаливым и даже в какой-то мере закрытым, но при ближайшем знакомстве он был иной — непосредственный, открытый, разговорчивый, с тонким юмором. Много читал, особенно периодическую печать. Бывало, что прямо на полу, у кровати лежала огромная стопка давно прочитанных и свежих газет и журналов. Имел привычку подчеркивать интересные для него места в статьях, а материалы съездов и пленумов ЦК КПСС читал с особенным вниманием, критически. Память была колоссальная. К примеру, отдельные абзацы из произведения В.И. Ленина «Государство и революция» цитировал наизусть, слово в слово. Вы­ступал перед студенческой аудиторией, на различных собраниях, по республиканскому радио и телевидению без всякой бумаги. Говорил достаточно монотонно. Темп речи был медленный; никогда не по­вторял высказанную уже мысль. Говорил на русском и якутском язы­ках без ошибок, грамотно.
Он никогда не относился к якутскому и русскому языкам фамильярно, но и по этой причине ему удавалось отыскать в них такие тонкости, такие богатства и средства, которые были в них несомнен­но, но которые никто в них, пожалуй, не подозревал. Сколько раз ему случалось оригинальною обстановкою слова, по-видимому, дав­но исчерпанного и всем коротко знакомого, освещать в нем сторо­ны, оставшиеся в тени и ускользавшие от всех, употреблявших его.
Правда, наш слушатель, от студента до высокообразованного, привык к легкодоступным, даже банальным, лекциям, но Мординов постепенно, не торопясь, перевоспитывал публику, прививая ей вкус к размышлению, не повседневно-бытовому, а высокому и столь же глубокому, логически обоснованному, где, как красивый ковер, развертывается игра мысли, разума с тем, чтобы воочию доказать, что разум существовал всегда, только не всегда в разумной форме.
Лекции профессора по диалектическому и историческому материализму, а впоследствии и по научному коммунизму в буквальном смысле завораживали студентов многих поколений. Он имел при­вычку вытаскивать маленький лоскуток бумаги из нагрудного карма­на пиджака и класть его на кафедру. Эта бумага, содержащая тезисы его выступлений, служила ему своеобразным ориентиром. Выступ­ление его завораживало каждого. В чем был секрет? В совершенно спокойном, размеренном тоне, или в логической последовательнос­ти раскрытия темы, или в том, что смотрел не на бумаги, а на сту­дентов…
По поводу устных выступлений профессора можно отметить, что действительно язык рассматривается им в качестве освободившейся из-под власти поэзии, вдохновенной и возвышенной: выше всего ставятся просто отчетливые и исполненные духовности изящные выражения в форме кратких высказываний, изречений и ответов.
Акксентий Егорович как неизменно активный популяризатор научных знаний, «умел заставить уважать» себя во всех уголках нашей необъятной Якутии. Журналист Н.С. Дмитриев вспоминает о своих впечатлениях от его устных выступлений перед общественностью республики: «Однажды, — пишет он в газете «Бэлэм буол» («Будь готов»), — утром за завтраком по республиканскому радио внима­тельно прослушали выступление Авксентия Егоровича. Он говорил так: » Интернационализм — это значит такое понятие, когда большая нация не кичится своими достоинствами, это значит, когда малень­кая нация не чувствует ущемленно от того, что она маленькая и не находится от этого на задворках истории». Это отполированные как бы до блеска слова дошли до души каждого члена сельской се­мьи далекого седого Вилюя. Слова, не нагруженные никакими лиш­ними довесками, такие простые, близкие, такие доступные всем. Стало теперь ясно, что означат понятие «интернационализм», стали известны его имя, и свойственный только ему ровный, спокойный и серьезный голос профессора. Благодаря естественной последовательности, логичности, развернутой аргументации и смысловой законченности своей речи и своим статьям в массовой печати профессор устанавливал с людьми тесный контакт, который затем расторгнуть было не так-то просто.
Кроме философии и политики, естественно, имел широкие и разносторонние духовные интересы: любил и действительно глубоко понимал художественную литературу, живопись, музыку, балет, театр, шахматы и спорт. Биографии же выдающихся людей знал так, как будто он имел сними долгие дружеские взаимоотношения.
С последним связывали, по всей вероятности, общие научные интересы по проблемам ленинского наследия и литературного творчества А,Е. Кулаковского. Из партийных руководителей любил и уважал Владимира Гавриловича Павлова за его энергичную инициативность и жизненный оптимизм. С Авксентием Егоровичем неподдельно трогательные отношения имел педагог, талантливый организатор народного образования и глубокий мудрец от природы Константин Дмитриевич Потапов. Они играли в шахматы и в карты. Шутили, смеялись, иронизировали, высказывали меткие характеристики друг другу и людям.
Упоминаю о карточной игре преднамеренно. Ведь в советском обществе все, что было связано с карточными играми, однозначно осуждалось и даже преследовалось «по закону», при этом забывалось о том, что многие развлекательные игры — немаловажная часть общей человеческой культуры. Наверное, тысячу раз был прав всеми почитаемый писатель М.А. Булгаков, сказав: «Что-то недоброе таит­ся в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных жен­щин, застольной беседы. Такие люди или тяжело больны, или втай­не ненавидят окружающих».
Для многих выдающихся писателей и ученых карты выступали в роли их любимого хобби. В функции карточной игры проявляется ее двойная природа. С одной стороны, карточная игра есть игра, то есть представляет собой образ конфликтной ситуации, неизменно сопровождающей нашу повседневную жизнь. С другой стороны, карты используются для прогнозирования и программирования, иными словами, карты наглядно демонстрируют практическое действие теории вероятности.
Авксентий Егорович, несмотря на внешнюю невозмутимость, любил карты, как элемент культуры, как азарт, как светлую страсть, избавиться от которой было не просто. В карточных играх ему, как и в практической жизни, не свойственно было допускать различные шулерские приемы, мошенничество, неискренность. Ему нравились преферанс и храп (фрап), которые чаще всего играют люди в своей повседневной жизни и которые требуют определенного интеллектуального напряжения.
Долгие и добрые, уважительные отношения существовали с прозаиком, драматургом и государственным деятелем Василием Андрее­вичем Протодьяконовым-Кулантаем. Когда 4 мая 1993 г. умер писа­тель, Авксентий Егорович с глубокой печалью сказал: «Умер мой последний друг».
Из видов спорта особенно любил вольную борьбу и бокс, приходил почти на каждое крупное соревнование, скромно занимая любое место. Наряду с ним из ученого мира таким же заядлым болельщи­ком был первый доктор педагогики, профессор В.Ф. Афанасьев. Ав­ксентий Егорович в спорте видел демонстрацию твердости характе­ра, принципиальности, проявления творчества, мужества и красоты движений, а в каждом крупном достижении наших спортсменов уга­дывал безграничные физические и духовные возможности своего народа и хорошо понимал глубокий идеологический смысл спорта как наиболее сильного и непосредственного пропагандиста.